Новое понимание психотерапии

articles: Pritz,-2004.jpg
С именем Альфреда Притца и его австрийских коллег связано новое понимание психотерапии как гуманитарной науки и практики. Приведённый ниже фрагмент отражает это понимание.

Альфред Притц,
Хайнц Тойфельхарт

 

ПСИХОТЕРАПИЯ
НАУКА О СУБЪЕКТИВНОМ. Постановка проблемы

Из книги:
Психотерапия: новая наука о человеке. Ред. и сост. Альфред Притц. — Москва, Екатеринбург, 1999. 

Психотерапия, являющаяся в своей основе попыткой «лечения духа» (Стефан Цвейг), с точки зрения истории человечества есть чрезвычайно древняя форма поведения шаманов, священников, врачей, педагогов и других представителей социальных профессий.
Цель психотерапии: с одной стороны, при помощи слова и человеческого отношения позитивно повлиять на переживания и поведение человека, воспринимаемые им как болезненные и ненормальные, а с другой стороны — понять Conditio humana, заключить историю его болезни в рамки, поддающиеся индивидуальному познанию. Если сначала психотерапия в ее многочисленных методических разветвлениях и направлениях своей родиной считала теологию — так же, кстати, как и любая иная наука берет свое начало из богословия, — а потом длительное время играла хотя и незначительную, но все же ощутимую роль в медицине, то и нашем столетии ее роль возросла до самостоятельной дисциплины.

Это нашло свое отражение, например, в австрийском Законе о психотерапии от 1990 г. следующим образом:

«Параграф I. (I) Занятие психотерапией в духе этого федерального закона является освоенным в процессе общего и специального образования, сознательным и целенаправленным лечением психосоциально или же психосоматически вызванных расстройств поведения и состояний страдания при помощи научно-психотерапевтических методов во взаимодействии между одним или несколькими пациентами и одним или несколькими психотерапевтами с целью смягчить или устранить наличествующие симптомы, изменить нарушенные типы поведения и взгляды, а также содействовать зрелости, развитию и здоровью пациента.
(2) Самостоятельное занятие психотерапией состоит в исполнении на практике под собственную ответственность описанных в абзаце 1 функций, независимо от того, исполняются ли они на основании свободной профессии или же в рамках рабочих отношений» (Kirein и соавт., 1991, p.118).

A в комментариях к этому параграфу, в регулирующем этот закон акте, находим следующую формулировку:
«В соответствии с этим психотерапевтическая практика базируется на познании субъективного мира переживаний пациента, стремлении вникнуть в этот мир с доброжелательностью, при помощи методически обоснованного стиля терапии и, в конечном итоге, на объединении всех вышеуказанных позиций».
Термин «психотерапия», в переводе с древнегреческого означающий примерно «чуткая забота о жизни, душе, уме, настроении», уже по своему изначальному значению говорит о том, что ограничение психотерапии сферой лишь лечения болезни никак не оправдано.
Содержание понятия «психотерапия» прошло процесс исторического роста, дойдя в настоящее время до статуса самостоятельной научной дисциплины (Kirein соавт.., 1991, p.119), и вошло в этой форме в указанный закон».
I) В параграфе 14 австрийского Закона о психотерапии описываются профессиональные обязанности. Это выражается в следующем:
«Психотерапевт работает по своей специальности лично и непосредственно, но в сотрудничестве с представителями своей или иной науки...» (ср. Kirein и соавт.., 1991, p.144).
Что является целью научного обоснования психотерапии? Во-первых, это постановка таких практических целей как защита населения от методов, которые могут оказаться вредными вследствие их произвольности, недоступности для понимания, или базирующихся на оккультной основе. Следующей, тесно связанной с предыдущей целью является разделение наук при распределении исследовательских субсидий, получаемых психотерапией, которые поэтому не должны направляться ни в какую другую дисциплину. Это же касается и разграничения профессионально-политических компетенции между научными дисциплинами. Если бы например, психотерапия все еще оставалась частью теологии, то нельзя было бы определить ее специфическую профессиональную роль, так же как если бы психотерапии была частью медицины или частью психологии. Ибо эта профессия в своих основах опирается на такие «самостоятельные» науки, как теология, медицина или психотерапия.
Резкое разграничение соответствующих наук свидетельствует больше о проблемах их самостоятельности, чем об их фактической независимости, что с психотерапевтической точки зрения является фактом очевидным. Кроме того, проведение границ в современном научном дискурсе все более утрачивает свое значение, распространение дискурса в глобальной сети данных часто оттесняет на маргинальные позиции и территории, которые объявили себя самостоятельными, но оказались не в состоянии поддерживать научный диалог. Третья цель является самой достойной и, пожалуй, самой важной: получение знаний. О каком типе познания идет речь в психотерапии? Фрейд говорил о совмещении «лечения и исследований» в психотерапии. Сегодня это совмещение играет ведущую роль во всех развитых психотерапевтических методах. Это совмещение даже может служить для распознавания тех методов, которые не достигли еще научного уровня психотерапии: так, существуют методы, обслуживающие некоторые аспекты психотерапевтической деятельности, однако не делающие никакого вклада в психотерапевтические исследования, следовательно, являющиеся «всего лишь» терапевтическими методами. В этом совмещении находит свое отражение также одна из главных методик психотерапии: психотерапевтическое познание возможно лишь в конкретном межличностном контакте между психотерапевтом  и пациентом. Непосредственная цель участников этого действа есть самопознание либо в смысле истории собственной жизни, либо в смысле того, как складывались их отношения, либо в отношении телесности ко всем психосоматическим проблемам, либо в смысле анализа жизненных целей и иных аспектов личности в психосоциальном контексте. Следует отметить, что этот процесс познания является общим, более того, зачастую производится при помощи психотерапевта самим пациентом. Насколько может быть сомнительным критерий очевидности исследований в сфере естественных наук, настолько важным является он для психотерапии. Только те познания, которые могут быть осознаны и понятны на уровне переживания, для пациента составляют настоящие познание. Психотерапевтическое познание всегда субъективно и никогда не объективно. Оно становится по-настоящему понятным только в общем контексте пространства-времени и конкретной личности. Поэтому непосредственность в процессе познания для психотерапии необходима. Для научной сферы психотерапии полученные таким образом знания становятся плодотворными лишь в контексте взаимодействия внутри научного дискурса, который в свою очередь становится «дееспособным» вследствие взаимного созерцания. Экскурс субъекта в его специфическое становление и будущее в конечном итоге делает возможным процесс выздоровления, то есть изменение в поведении и переживаниях, в фантазиях, да и во всей личности. Это понимание собственной субъективности имеет культурную специфику. Хотя, например, африканский опыт во многом отличается от нашего, тем не менее, над всеми отличиями существует общечеловеческий опыт, что проявляется в сравнительных психотерапевтических исследованиях: к примеру, преодоление страха, вины и смерти имеет центральное значение во всех культурах.

 

ЕСТЕСТВЕННЫЕ НАУКИ И ПСИХОТЕРАПИЯ

Если поставить психотерапию в ряд других самостоятельных наук, может возникнуть вопрос, какое значение имеет тот факт, что некие соображения и действия считаются научными. С другой стороны, имея некоторое представление о научности, можно спросить, что должна предлагать такая деятельность, как психотерапия, для того, чтобы соответствовать своей заявке на научность. Обоим вопросам посвящен следующий раздел.
Со второй позиции лучше не начинать разговор об утверждении научного статуса. Но не из особой симпатии к психотерапии, а просто исходя из тех соображений, что, как можно видеть, психотерапевтическая деятельность существует, так что все размышления и обычные действия, возникающие в ней, исполняют, очевидно, те же задачи, из-за которых люди вообще занимаются наукой: то есть решают проблемы, которые в широком смысле служат сохранению жизни, общества, жизненного уровня и т.д. Под таким углом зрения наука рассматривается как инструмент. Гипотезы, знания и методы ученых рассматриваются лишь с точки зрения их успехов при построении жизненных взаимосвязей. Они не описываются и не объясняются исходя из их отношения к какой-либо так или иначе устроенной действительности.
Здесь и находится опорная точка для соображений, исходящих из предпосылки, что реальность и субъективная реальность не обязательно должны совпадать, и что следует скорее различать два понятия реальности: во-первых, данный мир, а во-вторых — наше субъективное представление о нем. Отношение между этими двумя реальностями не интересует инструменталистское видение, но, тем не менее, оно является главной темой теории познания и неразрывно связано с духовной жизнью западных стран.
Отражение и описание действительности, процессы по знания, методы прямого или непрямого познания реальности и истины в той же мере были темами в этом стремлении к всеобъемлющему знанию, как и сомнение по поводу того возможно ли познание действительности вообще. Вследствие чего наука была призвана служить не техническому или общественно-прикладному прогрессу, а познанию, которое само по себе уже содержит собственную ценность. Идея, что научное знание, оторванное от требований и интересов ежедневной жизни, есть и должно быть знанием ради знания, определяла самопонимание науки от классической античности и вплоть до нового времени.
Исходя из этой позиции, которая проводит различие между действительностью как таковой и субъективной действительностью (затем названной «реальностью»), наука по необходимости рассматривается в поле напряжения между этими двумя полюсами. Для лучшего понимания выдвигаемых при этом претензий на научность в этом месте необходимо сделать хотя бы беглый обзор дискуссии по теории познания.
Что такое познание и как можно достичь описания реальности — вот те вопросы, которые занимают человечество вот уже многие тысячелетия. При их обсуждении было предложено множество самых разных ответов.
Если предположить, что принципиально возможно познать реальность такой, какою она является, а также указать на то, чем является и чем не является познание, то именно из этого вырастает для наук заявка на нормативность. И тогда они оказываются перед задачей вступить на пути, которые ведут к познанию, и обосновать то, как упомянутое познание происходит. С этим связана и претензия на то, что науки должны  поспособствовать появлению на свет некоей «Истины».
Поскольку существуют различные предложения по поводу того, какие методы следует употреблять для достижения познания (иными словами, для рассмотрения действительности), были предприняты различные попытки определения того, что следует понимать под истиной. Чтобы лучше понять количество и разнообразие таких попыток, нужно, напорное, осознать то, что эти намерения всегда наталкивались на колоссальные трудности. Исправление ошибок в попытках преодолеть эти трудности снова давало толчок для занятий этими вопросами, исходя из новых предпосылок.
Вне зависимости от того, можно ли какие-то из этих попыток признать успешными или же все их рассматривать как поражение (например, Wallner, 1990), — одни при указании путей в неверном направлении, другие при определении понятия истины, — так или иначе, науки, по крайней мере сейчас, отказались от намерения делать свои утверждения на единой и общезначимой познавательной основе (Stroeker, 1992). Они оставляют без освещения вопросы познания, то есть вопросы об отношении между действительностью и реальностью, или же недвусмысленно постулируют освобождения от эпистемологических гипотез (Prinz, 1990).
Истинность научных высказываний уже более не обосновывается тем, что в них содержится описание реальности. Их истинность определяется на основании методики проверки и вместе с тем на основании принципиальной возможности расследовать эти высказывания рационально и аргументирование.
Путь к научным результатам и их признанию есть путь познания опыта. Это познание опыта, а также методы проверки, ведущие к нему, — к примеру, в варианте попперовской «фальсифицируемости», то есть опровержимости (Popper, 1971), — определяет таким образом научное познание как познание по необходимости гипотетическое. Оно в принципе подлежит критике и может быть не только дополнено или видоизменено другим опытом, более того, оно зиждется на обоснованной репрезентативными методами гарантии того, что оно соответствует указанной сфере опыта, и что оно до сих пор выдерживало проверки в этой сфере. Такая истинность научного познания остается принципиально временной.
Правда, это определение истинности с точки зрения современной науки еще ничего не говорит об его объяснении в научно-теоретическом или эпистемологическом смысле, тем не менее, здесь видны интересные аспекты самопознания наук.
Итак, предполагается, что ученые требуют от науки, чтобы она давала полезные результаты. Эту полезность можно определить и как аргументированную понятность, хотя лишь при условии вынесения за скобки познавательно-теоретического вопроса. При этом следовало бы проверить и предложить такой метод, который позволяет проверку и оценку этих утверждений. Здесь надо добавить, что наука, приносящая истинные результаты, должна быть направлена на определенный предмет. Следовательно, признаками науки должны быть предмет, метод и истинное познание.
Если же выйти за рамки области чисто научных постулатов и вступить вновь в область одной из теорий науки, то есть, безусловно, встретишься с критическим рационализмом Поппера. В его работе опровержимость, то есть риск не выдержать испытания опытом, является определяющим признаком теории о научном опыте. Вследствие длительного поиска, длительной проверки опровергаемых теорий, их провала и нахождения и испытания более удачных теорий, паука достигла прогресса. Хотя наука всегда удалена от абсолютно верных знаний, она может этим путем достигать все большего приближения к действительности. Свою «Логику исследований» Поппер заканчивает такой фразой: «Никогда целью науки не является фантом окончательных ответов: ни в прямой форме, ни в форме внушения соблазна; ее путь остается нескончаемой, но ни в коем случае не решаемой задачей — снова и снова находить новые, углубленные и обобщенные вопросы и каждый раз заново и все более строго проверять по необходимости временные ответы» (Popper, 1971, p.225).
Здесь нельзя показать те разнообразные трудности, которые так и не нашли разрешения в критическом рационализме. Тем не менее, одну из них здесь можно кратко упомянуть. Речь идет об идее постепенного приближения к истине, что, как уже было сказано, предусматривает связь между прогрессом науки и приближением ее высказываний к структуре закона истины. Это утверждение приводит нас на территорию теории познания, однако, очевидно, без определения тех средств, применение которых из этого следует. В слишком уж почтительном отношении к формальной логике (этой ключевой фигуре опровержимости) заметно, что даже самое решительное «нет» в процессе проверки теории может исходить только из той реальности, которая в свою очередь уже была предварительно сформирована определенными понятиями и предположениями. Скачок от утверждения действительности к самой действительности не получается и здесь, потому что даже логически корректный вывод исходит из того опыта, отношение которого к действительности остается неопределенным. Таким образом, даже опровергаемость не может быть определяющей при поиске местопребывания действительности.
Что же можно сказать на основании идей Поппера и их критики о самопознании науки? Как уже было сказано, здесь для определения истинности результатов предлагается испытание качества, ибо эти результаты приобрели подобие метода проверки. Однако никто не утверждает, хотя это часто связывают, что с помощью этих результатов мы можем узнать что-то о действительности. Итак, сейчас к этому можно добавить, что и попытку приравнять истинные результаты к исследуемому опыту следует признать провалом. В общенаучном отношении истинность результатов представляет собой серьезную заявку, однако убедительно отразить действительность ей все же не удается.
Среди позиций для рассмотрения науки ранее были упомянуты возможности приближения к действительности, а также инструментализм, оставляющий вопрос о познании целиком вне внимания, который по сравнению с критическим рационализмом менее ценит чистый познавательный интерес и в конечном итоге усматривает цель как таковую в технически применимом успехе.
В числе попыток, сильно отличающихся от предыдущих, следует назвать конструктивизм. Основная мысль конструктивизма состоит в том, что человек сам конструирует свою реальность. Конструирует и ученый, когда разрабатывает научные теории. Эти теории являются конструктивными положениями. Поэтому для одной сферы опыта существует не одна-единственная теория, а несколько теоретических конструкций, и, развивая эту мысль, мы с непременностью приходим к различению между миром, в котором мы живем, и который существует и без нас (действительность), и сконструированным миром (реальность). При этом действительность как мир, в котором мы живем, не может быть отражена в теориях. Мы сами для себя конструируем нашу реальность, наполненную предположениями, представлениями и т.п.
С этой точки зрения научным может называться такое знание, которое связано с саморефлексией. То есть научное знание устанавливает связи между сведениями таким образом, что связи этих сведений между собой сами рефлектируют себя (Wallner, 1990). Поскольку этот критерий, а также и преимущественно определенные формальные минимальные требования, такие как логическая непротиворечивость, связность и однозначность, могут выступать в научной дискуссии, постольку они пригодны к рациональной коммуникации.
После этого рассмотрения нескольких подходов в свете поставленных в начале раздела двух вопросов следует подытожить и вкратце представить их результаты. Правда, это можно сделать лишь выборочно, альтернативно: или с точки зрения пребывания в рамках соответствующего подхода, или ограничившись лишь одним каким-то аспектом постановки вопроса.
Если соображения и действия считаются научными, то при условии, что абсолютное проникновение в истину возможно, а это означает свидетельство того, что мы что-то узнали о действительности. Исходя из чисто научного понимания, это свидетельствует о том, что полученные результаты истинны, то есть проверены. С точки зрения критического рационализма, за ними признается определенное приближение к действительности, а с точки зрения конструктивизма — общая понятность благодаря коммуникативной доступности конструкций.
Если же требовать от науки познания действительности, то для оправдания своих претензий на научность определенному подходу нужно сначала доказать, что он владеет методом, употребление которого ведет к отражению действительности — то есть к познанию.
В чисто научном понимании и в свете критического рационализма для критического уточнения своего метода подход должен обладать методом проверки, нацеленным на какой-либо ограниченный предмет и дающим временно истинные, иными словами пригодные для опровержения результаты.
Исходя из позиций конструктивизма, научное мероприятие должно быть построено так, чтобы установить связи. Поиск и оправдание перехода между двумя этими опасными безднами, между «слишком много» и «слишком мало», и есть основная проблема герменевтики.
Однако к этим дальним целям следует идти только взвешивая каждый шаг: по Шлеермахеру (1768 — 1834), огромную незавершенную биографию которого написал Дильтей, цель герменевтического метода есть «понимать автора лучше, чем он сам себя понимал» (Schleiennacher, 1977). Более двух столетий до этого теолог-реформатор и философ Иоганн Генрих Альстед (1578 — 1638) писал: «Цель анализа (истолкования) — понять написанное другими более правильно, вникнуть глубже и, подражая им, высказать мысль более удачно» (Alsted, 1630).

Чего достигла герменевтика?
Герменевтика не только занималась проблемой методов, но и продуктивно их применяла. Как и в другой любой науке, здесь предыдущие работы пробуждали новые мысли, а объем и тип предыдущих знаний приводили к постановке новых вопросов и их исследованию. (Этот так называемый «герменевтический круг» напоминает круг, состоящий из предмета и метода в научно-теоретической дискуссии.)
Герменевтические методы использовались и используются до сих пор, в числе прочих, также в теологии, юриспруденции, языко- и литературоведении и в исторических исследованиях. Особенно длинное и славное прошлое имеют теология и юриспруденция. Уже много столетий назад в них образовались разные школы, ставшие эталоном западной духовной культуры. В истолковании как библейских, так и законодательных текстов к профессиональным требованиям присоединились и государственно-политические обстоятельства, усложнявшие в общем плодотворную исследовательскую работу. Здесь можно вспомнить, например, запрет восточно-римского императора Юстиниана I (482 — 565) сравнивать провозглашенные им тексты с текстами оригиналов, даже исследовать оригинальные тексты, а также комментировать юридические книги. Подобный указ издал в 1749 году Фридрих Великий; на этот раз запрещавший комментирование земельного права, ибо он опасался, что это даст повод ко многим бесполезным диспутам (Liebs, 1987).
Первым христианским герменевтом считается сам Иисус. Среди самых известных примеров — так называемые антитезы Нагорной проповеди (Мт. 5, 21 — 48) типа: «Вы слышали, что было сказано Старым Заветом... Я же говорю вам...» Вместе с этой новой религией возникла и материальная база для теологии, действующей герменевтически, — Библия. В определенные периоды она претендовала на всеобщность, равную закону. Длительное время считалось, что текст Библии, дословно такой, как он записан, ниспослан Богом человеку (Божественное откровение). Но именно дифференцирование высказываний по авторскому отношению создателей Библии принадлежит к самым известным герменевтическим достижениям современной теологии.
Здесь не представляется возможным дать сколько-нибудь полный обзор герменевтических стратегий и выводов теологии, не говоря уже о других дисциплинах, работающих в герменевтическом ключе. Репертуар подходов здесь чрезвычайно разнообразен, он простирается от логических выводов посредством совмещения содержательных и исторических контекстуальных сведений в единую сеть — и до дискуссий об отдельных и общих смыслах и значениях.
Просто в качестве примера того, как делают герменевтическую работу, укажем на область юриспруденции. Истолкование правовых предписаний является не только фундаментальным процессом правового государства, оно просто необходимо для применения общих формулировок правовых текстов в отдельных случаях. Если желают определить, какой правовой силой обладает некое положение, следует сначала знать и понимать правовую основу. Здесь также справедливо высказывание Шлейермахера: в юридической герменевтике делается попытка лучше понять автора текста закона, чем он понимал себя сам. Для этой цели отдельный текст сначала соотносится с другими, обращается внимание на сходство и различия, рассматривается контекст и т.д. Принимая во внимание современное «половодье законов», а также густоту правовых предписаний, герменевтической деятельности, наверное, никогда не приходилось сталкиваться с такими огромными объемами, как сегодня. Состояние дифференциации общих государственных предписаний существенным образом определяется именно герменевтикой.

 Герменевтическая деятельность в психотерапии    
Разнообразие психотерапевтических событий имеет то следствие, что попытка исчерпывающего описания этого множества кажется безнадежной. Никакое объяснение, никакой ответ на вопрос «Почему?» по поводу этих процессов, эффектов и т. д. не имеет права претендовать на истинность во всех аспектах. В этом пункте психотерапия в принципе находится в том же положении, что и физика, биология или любая другая отдельная наука. В психотерапии, как правило, не делается никаких утверждений об общей истинности ее знаний, она — как и другие отрасли науки — стремится к расширению обоснованных возможностей деятельности. Она не пытается провозгласить царство неприкасаемой истины — пытается только создать такие продиктованные субъективным познанием возможности, которых раньше не существовало (ср. Wallner, 1990).
Если при наблюдении общего психотерапевтического процесса мы сосредоточим свой взгляд на психотерапевте, то увидим, что его попытки понять пациентов через спектр высказываний последних создают предпосылки как для дальнейшего течения психотерапии, так и для научного прогресса. Здесь текст истолковывается по смыслу жизненных высказываний. Он включает произнесенные слова, а также обрывки слов, плач и жестикуляцию. Его форма, его содержание как неопределенные обозначения его своеобразия перетекают в понимание. Цитированное выше высказывание Альстеда (Alsted, 1630) поразительно хорошо подходит к психотерапии. Разве не основана она на стремлении «лучше понимать, глубже вникать и, подражая, более удачно выражать» жизненные высказывания пациента, иными словами, разве не основывается она на герменевтической работе? При желании герменевтическую работу психотерапевта, как и любую другую научную работу, можно распределить на категории поиска материала, использования материала и подачи материала. Даже пренебрегая неминуемой утратой информации в таком грубом изложении, это все же лучше объясняет то, что достигается в психотерапии герменевтическими средствами.
Составной частью поиска материала являются все меры, принимаемые психотерапевтом для того, чтобы больше узнать по высказываниям пациента. Сюда входит и образование соответствующих условных рамок, а также состояние и действия на протяжении психотерапевтического сеанса. Это стремление собирать высказывания до определенной степени можно понимать и как создание возможности получить или облегчить эти высказывания. С чисто профессиональной точки зрения с этим связано и предположение о возможном эффекте лечения.
«Использование материала в психотерапевтическом контексте» — на первых порах звучит парадоксально. Потому что, с одной стороны, психотерапевт вынужден соблюдать чрезвычайную осторожность в сфере своих собственных оценок, а с другой стороны, термин «материал» может навести на мысль, что тут речь идет об опредмечивании человека, — ибо по крайней мере часть его личности — его высказывания — отделяется от него и рассматривается как вещь. Но под этим имеется в виду всего лишь определенный рабочий момент для лучшего понимания человека. Повторяя вслед за Шлейермахером, понимать автора лучше, чем тот понимал себя сам, является целью, к которой надлежит стремиться на основании опыта и рассмотрения высказываний пациента. Таким образом, если разделить психотерапевтическую процедуру на три названных отрезка, то на долю использования материала приходится поиск взаимосвязей, различение подтекстов в высказываниях, связь найденных подтекстов между собой и т. п.
На долю описания материала выпадают все попытки психотерапевта истолковать все услышанные признания и оформить их благодаря предпринятому истолкованию.
Именно здесь и проявляется специфический аспект герменевтической работы в психотерапии. Как уже было сказано, в связи с поиском материала, существует определенная взаимосвязь между текстом и истолкованием. Высказывания пациента доходят до понимания психотерапевта, и это в свою очередь вновь влияет на высказывания пациента. Таким образом, в герменевтической работе мы наблюдаем некий круговорот, особенность которого состоит в том, что влияние оказывается не на выбор изначально заданных текстов, а на выработку новых. В экзегетике Библии или толковании литературы действует правило, что рассматривается в принципе неизменяемый текст, для более глубокого понимания которого привлекаются другие тексты, которые ведут нас далее в наших объяснениях. То, какой текст при этом избирается, зависит от актуального в каждый определенный момент состояния герменевтической работы. Итак, имеющийся здесь «герменевтический круг» содержит определенный и ограниченный толкованиями набор уже существующих текстов. В психотерапии, напротив, истолкование влияет на сотворение новых текстов. Это и есть то особое соотношение взаимозависимости и отражения, та особая ситуация, в которой производится герменевтическая работа. Пациент и психотерапевт находятся в определенных отношениях друг с другом, они состоят в контакте. Таким образом, выработка текста и его истолкование перетекают друг в друга и постоянно друг другом определяются, то есть развиваются во взаимной зависимости. Нечто похожее происходит, кстати, и в юриспруденции, которая в этом смысле более сродни психотерапии, чем теологии. Тут герменевтика тоже не только ориентируется на уже существующие тексты, но и влияет на производство новых правовых предписаний (например, проверка закона на предмет его непротиворечивости конституции: если закон будет признан противоречащим конституции, то в соответствии с герменевтически работающей критикой исправляется не только его новая формулировка, но и содержание).
Правила, основные направления и предпосылки герменевтической работы в психотерапии не являются едиными. Так же как в теологии и в юриспруденции, тут образовались разные школы, исходившие в своем развитии из разработок новых точек зрения.
Исходя из ортодоксального естественнонаучного понимания психотерапии, к этому разнообразию направлений следовало бы отнестись с недоверием, так как при исследовании одних и тех же данных получить разные выводы означает получить ложные результаты. Общепринятый взгляд на действительность как раз не терпит никаких равноправных конкурентов.
Это воззрение некоторое время фактически разделялось и самой психотерапией, претендовавшей на научность по типу естественных наук и искавшей истину на том же пути, например, в психоанализе (Freud, GW HV). Таким образом, альтернативные выводы означали бы предание сомнению этой претензии на истинность.
Сегодня стали очевиднее недосказанность предположений естественных наук (познавательно-теоретический вопрос) и, прежде всего ограниченность возможностей применения их методов. Такие альтернативные способы видения, как теоретическое конструирование действительности, являются ныне вполне легитимными, и не только в не относящихся к естественнонаучным отраслях (как, к примеру, в герменевтике), а даже в сфере постоянного флагмана естественных наук — в физике.
В последнее время естественные науки вступают в техническое соприкосновение с психотерапией: их методами исследуются определенные предположения психотерапии. Правда, только такие, которые формально вообще доступны естественнонаучным методам, то есть могут быть сформулированы так, чтоб их можно было подвергнуть проверке на истинность. Большие участки психотерапии, однако, не могут быть переведены на язык естественных наук. Это объясняется тем, что принципы естественных наук — обобщение и абстрагирование, а психотерапию интересует, напротив, специфически личное.

НАУКА О СУБЪЕКТИВНОМ

Изложенные соображения показывают, что от психотерапии не следует ожидать познания, подобного познанию в естественных науках, даже если исследование душевных расстройств глубоко проникает в биологию человека. Психотерапия в качестве герменевтики стремится к пониманию картины взаимоотношений, которые индивиды, а также группы и организации, имеют в своем сознании и руководствуются ими в своих действиях. Анализ отношений — часть любой психотерапии, основанной на различных теоретических истолкованиях и по-разному относящихся к теперешнему состоянию проблемы. При этом отношение к «себе самому», к другим, по большей части к близким родственникам, в их соответствующем биографическом контексте преимущественно пребывает на первом плане. Временное измерение всегда также играет определенную роль, на что разные школы психотерапии обращают разное внимание. Так, настойчивое повторение детских травм — в психоанализе важная часть исследований и терапии, тогда как вопросу необходимости, направленности на будущий жизненный план оказывается значительное внимание в индивидуальной психологии, экзистенциальном и трансактном анализе. Принцип «Здесь и сейчас» играет важную роль в гештальттерапии, во многих групповых терапиях и клиент-центрированной психотерапии. Общим для всех методов является уважение к каждому субъективному тексту. Психотерапевт как исследователь сохраняет сдержанность в интерпретации описания отношений до тех пор, пока пациент как полноправный творческий партнер не изложит своей версии реальности. Современная психотерапия признает, впрочем, решающую роль пациента как интерпретатора своей собственной истории и восприятия собственных отношений. Психотерапевт и пациент сообща ткут «мифический ковер» законной для них действительности.
Итак, в чем состоит обретение познания? Прежде всего — для пациента, когда он вербализирует свое восприятие. Вербализация порождает собственную динамику действительности постольку, поскольку она создает некую форму пробных действий в уже релятивизированном аспекте, которые значительно отличаются от «только мышления». Наконец, процесс взаимодействия между высказываниями пациента и психотерапевта, который вносит свой вклад в процесс, свою точку зрения, дифференцированный, новый способ видения проблемы, следствием чего становится иная последовательность действий, чем раньше. Кроме того, новые знания рождаются в обмене интерсубъективным опытом между психотерапевтами и в общем научном, то есть саморефлективном, дискурсе. Этот дискурс отражается, с одной стороны, в супервизии, а с другой — во всех доступных науке средствах.
Психотерапии долгое время отказывали в так называемой «научности». И все более явным становится, что именно субъективность теоретического изложения психотерапевтических наблюдений отвечает общественной необходимости. Утрата руководившегося традициями общества принуждает современного индивида идти собственными, специфически субъективными путями в интерпретации жизненных событий и отношений. При этом психотерапия помогает ему в поисках его собственной субъективной истины.

Литература

Dilthey W. (1900) Die Entstehung der Hermeneutik. In: Dilthey W. (Hrsg) Gesammette Schriften, Bd 5. Teubner, Stuttgart
Freud S. (1952) Gesaltlmelte Werke, Band 15. Imago, London
Kierein M., Pritz A., Sonneck G. (1991) Psychologengesetz, Psychotherapie-Gesetz, Kurzkommentar. Orac, Wien Liebs D. (1975) Romisches Recht. Ein Studienbuch. Vandenhoeck & Ruprecht, Gottingen
Mittelstrass J., (in Verbindung mit) Wolters G. (1980) Enzyklopadie Philosophic und Wissenschaftstheorie, Bd.1. BI-Wissenschaftsverlag, Mannheim
Popper K.R. (1971) Logik der Forschung. JCB Mohr, Tubingen
Prinz W. (1990) Wahrnehmung. In: Spada H (Hrsg) Allgemeine Psychologie. Huber, Bern
Schleiermacher FDE (1977) Hermeneutik und Kritik (hrsgg. v. Frank M). Suhrkamp, Frankfurt/Main
Seiffert H. (1992) Einfuhrung in die Hermeneutik. Francke, Tubingen Stroker E. (1992) Einfuhrung in die Wissenschafstheorie. Wiss. Buchgesellschaft, Darmstadt
Wallner F. (1990) Acht Vorlesungen uber den Konstruktiven Realismus. In: Wallner F., Peschi M. (eds) Cognitive Science, Vol.1. Universitatsveriag, Wien

Материал с сайта: http://insight.by.ru/grishenko3.htm

На фото: Пленарное выступление Альфреда Притца на Симпозиуме — 2004
«Деструкция и интеграция на рубеже тысячелетий» (Ростов-на-Дону, май 2004).